Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин

Возле паба останавливается черный лимузин. Мохтар напряженно улыбается.

– Это важная встреча. Я рискую доверием шейха, – говорит он, объясняя, почему так напряжен.

– Я, знаете ли, тоже нервничаю!

Сердце бешено колотится, ноги дергаются, по спине пробегает дрожь. Кажется, я могу пересчитать все волоски на теле и голове, почувствовать, как каждая пора всасывает необходимый для успокоения кислород. Мне знакомы эти симптомы. То же самое я ощущал двадцать лет назад перед каждым ограблением или налетом. Правда, тогда это странное чувство было сродни величайшему наслаждению, а сегодня оно скорее напоминает сильнейшее недомогание. В душе притаился глухой страх, который я отношу на счет грядущей схватки Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин с моим врагом.

Мохтар молчал всю дорогу и смотрел в окно на прохожих. Его поведение беспокоит меня. Чего он опасается на самом деле? Я думал, он попытается меня успокоить, подготовит к встрече, даст несколько советов, но этого не происходит. Странно.

Мы подъезжаем к дому, водитель открывает дверцу, я выхожу и испытываю желание обернуться и взглянуть на окно моего гостиничного номера, но к нам уже направляется один из охранников. Он пожимает руку Мохтару, кивает мне и что‑то говорит в микрофон невидимому собеседнику.

Калитка приоткрывается. Мы идем по аллее. Кажется, я здесь уже был: мне знаком каждый куст, каждая скамейка, каждая статуя – я Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин множество раз проделывал этот путь у себя в голове.

Два амбала впускают нас в дом. Смотрят они ой как неласково, и я молюсь, чтобы лицо меня не выдало.

Один из телохранителей делает вопросительный жест, и Мохтар отвечает:

– Я за него ручаюсь.

Мой расчет оказался верным. Они не станут меня обыскивать. Оружие у меня в промежности они бы все равно не нашли, но я чувствую облегчение.

К Мохтару подходит человек, они обнимаются, обмениваются несколькими словами на арабском, не обращая на меня никакого внимания.

– Я вас ненадолго оставлю, – говорит Мохтар. – Нужно кое‑что обсудить с секретарем шейха.

Телохранители провожают меня в Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин комнату с восточным убранством. Похоже, это приемная. Я сажусь. Громилы стоят у стены и смотрят на меня, не произнося ни слова. Собраться с мыслями я не успеваю: дверь открывается и на пороге появляется… шейх. Меня пробирает дрожь. Как часто я видел его в ночных кошмарах. Темные глаза, густые брови и борода закрывают почти все лицо. Тонкие губы поджаты, как у человека, сдерживающего злость. Он пристально смотрит на меня живыми умными глазами.

У меня плавится мозг, страх улетучивается, и я становлюсь воином, одержимым желанием исполнить свою миссию.

– Рад видеть вас в моем доме, – говорит моя мишень и опускается в Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин кресло, не подав мне руки.

Шейх кажется ниже ростом и плотнее, чем я себе представлял, наблюдая за ним из окна. Очевидно, все дело в одежде – на нем длинная белая туника.

Я не отвечаю, одержимый мыслью о прижатом к ноге оружии и о том, что предстоит совершить. Шейх знаком отсылает телохранителей, чем облегчает мне задачу.

– Давайте начнем без господина Эль‑Фассауи, – говорит он. – Мохтар уже дал вам наилучшие рекомендации.

– Мы действительно успешно поработали.



Я не обдумывал эту фразу, не формулировал ее в голове – она выскочила сама собой, автоматически. Похоже, мои чувства управляются участком мозга, неподконтрольным моей воле.

– Вы, вероятно, поняли Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин, что я жду от вас совершенно особенной работы… Хоть и не верю, что уроженец Запада действительно способен послужить моему делу. Все очень сложно. Речь ведь идет о духовных ценностях. Сомневаюсь, что ваши совпадают с моими, значит, вы вряд ли способны меня понять и уж тем более защитить.

– Так зачем же вы ко мне обратились?

Он раздумывает, и я вдруг замечаю, что голова у него слегка трясется.

– Мохтар поведал мне, что деньги для вас главная, можно даже сказать, единственная ценность, – объясняет он. – Мне подобное непонятно, но я знаю, что вам, живущим на Западе, это действительно свойственно. А у меня Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин достаточно денег, чтобы дать вам мотивацию.

– Да, деньги…

Я не заканчиваю фразу, словно хочу оценить его предложение. Нельзя отвечать слишком быстро. Нужно выиграть время. В моем нынешнем состоянии я не способен действовать как надо. Необходимо успокоиться, наладить сердечный ритм, глотнуть кислорода, чтобы прочистить мозги. Крошечный участок мозга все еще позволяет мне играть роль, давая воину время на подготовку штурма.

– Это правда, я люблю деньги. Деньги дают возможность осуществить мечты и планы. А у меня их много…

– Вы типичный представитель западной цивилизации. Ваша система создана, чтобы удовлетворять аппетиты человека. Вами движут желание и зависть. Ничего удивительного, вы ведь полагаете, что жизнь Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин заканчивается в этом низком мире, а рай можно купить за доллары и евро. Мы, мусульмане, живем по завету Пророка, и деньги для нас – одно из средств к достижению наших целей.

– Ваших целей?

– Объединить всех правоверных. Достичь Уммы. Создать исламское государство в сердце мусульманского мира, чтобы все верующие могли поклоняться Аллаху и занять свое место в другом мире. Истинном мире.

Он приукрашивает свою программу, выдает оскопленную версию, очищенную от насилия. Я пытаюсь справиться с лицом, чтобы не выдать ни своих убеждений, ни чувств, ни намерений.

У меня нет охоты слушать его разглагольствования, и я пользуюсь паузой, чтобы задать вопрос Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин:

– Чем такой человек, как я, может быть вам полезен?

– Речь не об этом. Не впрямую… Вы нужны мне, чтобы решить проблему иного толка.

Он закрывает глаза, собираясь с мыслями, как будто хочет подобрать точные слова:

– Все просто: те, кто живет на Западе, считают меня дьяволом. Злобный, способный на самое худшее человек, который ни перед чем не остановится, чтобы добиться своей цели. Некоторые мусульмане почитают меня, боятся, обожают. Я хочу уменьшить разрыв между тем и другим восприятием моей личности. Я хочу, чтобы западные медиа поняли мои послания и могли донести их до людей. Часть общественного мнения уже сейчас воспринимает мои аргументы. Не Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин мои методы, но гуманизм моих проповедей.

Он выдал эту ложь не моргнув глазом, убежденный, что слово «гуманизм» не противоречит природе его борьбы. Я пытаюсь сдержать дрожь, но он успел уловить мое смятение:

– Вам не нравится термин «гуманизм»? Но именно он руководит моими действиями, дорогой друг. Совершенно очевидно, что в моем и вашем мире значение этого слова разнится. На Западе гуманизм есть олицетворение идеалистического видения мира, призыв к доброте и состраданию, которые заповедовал своим последователям Иисус. Красивое, но чрезвычайно наивное понимание гуманизма. Вы не различаете добро и зло, считаете, что ошибки, грехи и преступления есть результат слабости Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин натуры и их нужно прощать, чтобы человек в благодарность за понимание раскаялся и вспомнил об источнике добра в своей душе. В этом причина слабости Запада: он отказывается судить, наказывать и сражаться. Предпочитает сочувствовать, делать вид, что понимает. Запад больше не размышляет, он испытывает чувство вины. Он не осуждает, а сострадает. Все это – чудовищное лицемерие. Потому что параллельно он угнетает, подавляет, захватывает, пытает, морит голодом и убивает народы, живущие по другим законам. Милосердие, любовь к ближнему, гуманитарные миссии обеспечивают ему чистую совесть и право продолжать убийства.

Шейх делает паузу, смотрит в окно и продолжает:

– Мой гуманизм заповедан Пророком. Его Закон должен Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин лечь в основу нового мира. Только шариат способен победить коррупцию и исправить нравы. Все фундаментальные ценности человечества извращены. Порнография подменила любовь, корысть – братство, а деньги и власть – равенство. Сегодня каждый мужчина живет в подчинении, женщина унижена, ребенок обманут. Мой гуманизм призван восстановить мораль, которая вернет людям их достоинство.

– Убивая других людей?

Вопрос вырвался из глубины сознания, его вытолкнул гнев, медленно растекающийся по венам, разогревающий мускулы и скручивающий внутренности. Его слова пробивают защитный панцирь, в котором я ждал удобного случая, чтобы нанести удар. Я мог бы достать оружие и убить его, но этот чертов проповедник странным образом завораживает меня Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин. Вернее будет сказать – интригует.

Я хочу выслушать его, понять, какими словами он маскирует свой бред.

Шейх не реагирует. Меня выдал агрессивный тон, но он делает вид, что ничего не заметил.

– Да, убивая других людей, – спокойно отвечает он. – Потому что это война. И потому что другого способа нет. Войну начали западные державы, которым помогают иудеи и христиане.

– На войне воюют армии. Когда армия сражается с невинными, это не война!

Я снова не сдержался. Мне показалось, что он улыбнулся, потом опустил глаза, подбирая слова:

– То, что и как вы говорили, объясняет, зачем я вас позвал. Мы ведем беседу о важных вещах, используем Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин одни и те же понятия, но не понимаем друг друга, потому что у этих слов разное значение. Невинные? Армия? Война? На свете нет невинных. Большинство живущих на Западе людей – солдаты. Они голосуют за свои правительства, следовательно, одобряют политические и военные решения этих правительств, они принимают искаженные ценности, навязываемые средствами массовой информации, которые служат власти. Жертв нет – только солдаты. Одни активнее других, только и всего.

Эти слова выпустили на волю мою ненависть. Она вырвалась прямо из сердца, где я так долго копил ее.

Я вскакиваю, сую руку в карман и достаю оружие.

Шейх невозмутим, он как будто не замечает Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин наставленного на него пистолета.

– Мой сын ни с кем не воевал! Он ни за кого не голосовал! Он не был солдатом, но его разорвало в клочья бомбой! Какое правое дело может это оправдать? Какое правое дело позволяет разрушать семьи? Какое сражение дозволяет подобное варварство?

Я не кричу. Цежу слова сквозь зубы. Мне хочется вложить в них всю боль – свою, Бетти и Пьера, чтобы она стали каплями едкой кислоты, разъедающей лицо и душу.

Но он нисколько не взволнован. Хуже того – ничуть не удивлен поворотом дела. Словно ждал того, что случилось, или не раз переживал подобное.

– По детям, убитым американским и сионистским оружием, тоже Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин плачут матери и отцы, – бросает он. – Но для таких, как вы, жизнь маленького араба или африканца стоит куда дешевле жизни маленького европейца.

Я по‑прежнему держу его на мушке и готов стрелять, если появятся телохранители, но пока что все спокойно.

– Вы используете методы, которые сами же и осуждаете, вы хуже их, – холодно бросаю я ему в лицо. – Сидите в своей удобной квартирке и управляете армиями марионеток, ослепленных обещанием рая после смерти, где их встретят как героев! Вы понятия не имеете, какое зло сеете. Вы не слышите стонов тех, кто потерял близких. Вам не знакома боль человека Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин, сопровождающего на кладбище детский гробик! Вы и представить себе не можете, каково это – знать, что никогда больше не услышишь голос своего ребенка, что он никогда не будет ждать тебя в дверях дома, не бросится навстречу и не обнимет. Вы не знаете, как ужасно думать о днях, неделях и годах без него, о будущем, в котором его не будет! Вы безумец, произносящий религиозные речи, чтобы множить убийства. Вы не лучше тех, кого ненавидите.

– Ошибаетесь, Даниель, я знаю, – отвечает он бесцветным голосом. – Я потерял жену и детей, когда американцы сбросили бомбу на мою деревню в Афганистане. Они убили мою жену, двух сыновей и Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин дочь.

Слова и образы мешаются у меня в мозгу. Я вижу разрушенный дом и обгоревшие тела, вижу шейха, рыдающего на развалинах.

– Вы лжете! Пытаетесь ускользнуть от смерти, потому что я убью вас. Я давно это задумал. Я живу только ради мести.

– Я не лгу. И не боюсь смерти. Я давно ее жду. Но вы меня не убьете. Вы не убийца, Даниель.

У меня дрожат колени, подгибаются ноги. Я не могу позволить сомнению проникнуть в мою душу.

– Сегодня я им стану. Моя жизнь утратила смысл. Пока вы живы, обрести его снова я не смогу.

– Думаете, Жером одобрил бы ваши действия?

У Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин меня подкашиваются ноги. Рука повисает как плеть, не в силах удержать оружие.

– Как…

Говорить я тоже не могу. Слова застревают в горле.

– Я все о вас знаю, Даниель Леман. Мы много дней за вами наблюдаем. Из гостиницы «Бристоль» нам сообщили о странном постояльце, проявляющем излишнее любопытство на мой счет. Вы были не слишком аккуратны. Один из служащих – наш единоверец. В этом квартале у нас много своих людей. Мы узнали вашу историю и сразу поняли, что вы решили отомстить за сына. Оставалось определить способ. Мы полагали, вы нападете открыто, во время проповеди. Я перестал выходить из дома. Мои люди ходили Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин за вами, следили во время ваших встреч с Мохтаром. Я оценил вашу изобретательность, хотя вы во многом полагались на случай и рисковали. Да будет вам известно, вы никогда не сумели бы достать меня подобным образом. Неужели вы и впрямь думали, что мы не проверим вашу личность до нашей встречи? Вы умны, Даниель, но боль заставила вас утратить чувство реальности. Вы допустили много ошибок в оценочных суждениях. Когда я понял, что вы не отступитесь, предпочел не ждать, а ускорить события, сообщил Мохтару о ваших намерениях и попросил устроить эту… назовем ее так, встречу.

Я совершенно подавлен и больше ни Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин на что не способен. Мозг отказывается работать, не справляясь с потоком слов, эмоций и образов. Сколько дней я потерял, строя планы, считая себя самым изворотливым, умным и неуязвимым. Я – болван, униженный и беспомощный.

– Почему вы меня не убили? Зачем позволили попасть в этот дом?

– Все дело в моей гуманности, – отвечает он, слегка пожав плечами. – Я надеялся, что вы откажетесь от своего плана. Надеялся – пока вы не достали оружие. Хотел, чтобы мои слова тронули вашу душу, помогли понять мои мотивы. Но вы решили доиграть свою роль до конца.

Уязвленная гордость заставляет меня поднять пистолет.

– Бросьте, Даниель, неужели вы полагаете Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин, что мы позволили бы вам войти с заряженным оружием?

Лицо его все так же невозмутимо, он говорит мягким тоном, как будто сожалеет о моей наивности.

– Мои люди заменили патроны холостыми.

Гнев затуманивает мозг. Я нажимаю на спуск. Щелчок. Шейх моргает, но не теряет самообладания. Устремляет на меня холодный взгляд.

Два телохранителя кидаются ко мне.

– Сожалею, Даниель. Я понимаю, как вы подавлены и одиноки.

Я с криком кидаюсь на него, сходя с ума из‑за собственной никчемности. Может, пока меня не схватили, я успею задушить его или хотя бы ударить? Нет. Удар под дых заставляет согнуться пополам от боли. Гориллы скручивают меня Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин. Я слышу звук ударов, но ничего не чувствую. Вкус крови во рту смешивается с соленым вкусом слез.

– Это война, Даниель. А вы – солдат. Опасный противник – из‑за ненависти, которая вас переполняет. Но вы наивны и потому безобидны.

Он поднимается, что‑то говорит подручным по‑арабски. Они удерживают меня перед шейхом, заломив руки за спину.

– Я убью вас! Убью…

Это кричу не я – моя ненависть, но голос звучит жалобно, как у усталого, растерянного ребенка.

– Нет, вы меня не убьете. Я понимаю ваш гнев. Я чувствовал то же, когда стоял среди развалин своего дома. Мы похожи. Мы питались от одного источника Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин, но я сумел обратиться к Всевышнему, и Он направил мои мысли и дела. А вас злоба погубила. Она превратилась в безумие и помешала действовать расчетливо. Вы провалились.

Я плюю ему в лицо.

И тут же получаю удар кулаком. Хрустнув, ломается нос. Люди шейха готовы обработать меня по полной программе, но он делает им знак остановиться. Его лицо утратило бесстрастность, он презрительно усмехается, вытирая щеку.

– Думаете, что вы лучше меня, Даниель? Но разве жизнь вашего сына ценнее жизни детей, погибших в Афганистане или Ираке? Ребенок‑мусульманин менее важен, чем ребенок‑христианин? Задайте себе эти вопросы и попробуйте ответить на них Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин, употребив остатки здравомыслия. Мне жаль вас, нечестивцы! Вы возмущаетесь терактами, оплакиваете жертв одиннадцатого сентября, а то, что дети тысячами умирают от болезней и недоедания, что их убивают из оружия, сделанного в вашем мире… Вы проявляете капельку сочувствия, чтобы снять с себя вину, между двумя походами в ресторан, двумя удачно отпущенными шуточками. Ваш гнев и тот фальшивка, Даниель. В противном случае вы бы давно меня убили. И не наделали бы такого количества ошибок.

Он поднимает голову, оценивая мое состояние. Мой ненавидящий взгляд убеждает его, что можно продолжать.

– Наш гнев – это истинное, глубинное чувство, – бросает он, ударяя ребром Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин одной ладони по другой. – Этот гнев заставляет людей жертвовать жизнями во имя праведного дела. Воины Аллаха идут в авиашколы, прощаются с родными, садятся в самолеты и врезаются в небоскребы: вот что такое искренность. Вы довольствуетесь видимостью, жалуетесь, проклинаете. У вас не осталось дела, которому стоит служить. Вы живете, чтобы удовлетворять собственные желания, прихоти и аппетиты. Вы бы меня не убили, Даниель. Если мои люди сейчас вас отпустят, вы, возможно, попытаетесь. Но не ради того, чтобы отомстить за сына, а всего лишь желая смыть оскорбление и заставить меня замолчать. Увы, Даниель, не выйдет: это война.

Легким движением руки он приказывает своим Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин людям увести меня.

Жан

Эрик медленно шел к машине. День закончился, не принеся новостей о заложнике. Они потеряли несколько пунктов рейтинга, и в ближайшие дни ситуация будет только ухудшаться. Уже зазвучали критические голоса. Кое‑кто обвинял силы правопорядка в неспособности взять надежный след, на что Министерство внутренних дел лаконично отвечало, что «были рассмотрены и продолжают прорабатываться серьезные версии». Другие выступали против сбора пожертвований, заявляя, что общественное мнение и СМИ, играя по правилам террористов, провоцируют мелкие группировки и негодяев всех мастей, нуждающихся в средствах. Пошли слухи об «уводе» части денег, отсылаемых в редакции газет и на телеканалы. Дело запутывалось, публика Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин строила догадки, а Эрика Сюма одолевали сомнения. Неужели колесо фортуны снова повернулось?

Такова специфика его работы: моменты наивысшего счастья сменяются глубоким разочарованием. В молодости ему хватало оптимизма и выдержки переносить выкрутасы судьбы, но теперь любая помеха воспринималась как предвестие провала. Должен ли он стыдиться того, что сделал? Возможно. Ему не хотелось отвечать себе на этот вопрос честно, не желал он и трезво оценивать пройденный путь.

Эрик горько усмехнулся, представив заголовок на первой полосе скандального издания под собственной фотографией: «Какова цена этого человека?»

Кто сможет ответить на этот вопрос?

Только он сам.

Но ответ ему не нравится.

* * *

Хаким и Лахдар вошли Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин в комнату и не говоря ни слова поставили у стены маленький телевизор.

– Что еще вы придумали? Соскучились по пыткам? – воскликнул Жан, испытывая облегчение, почти радость оттого, что можно наконец нарушить молчание.

Мучители проигнорировали крик души пленника.

Они подключили видеоплеер, вставили диск и вышли.

Жан с любопытством – и страхом – взглянул на экран, не зная, чего ожидать.

Первый же кадр настолько потряс Жана, что внутри у него все оборвалось.

Он стремительно погружался в глубины собственной памяти, но экран притягивал его как магнит, и он встряхнулся, сделав над собой невероятное усилие.

Женщина в кадре сидела на террасе кафе, пила эспрессо и отсутствующим Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин взглядом смотрела в пустоту.

Они действительно подобрались совсем близко, знали, где ее найти, и хотели, чтобы он в этом не сомневался. Зачем? Чего они от него ждут?

С бешено бьющимся сердцем узник попытался подобраться к телевизору так близко, как позволял наручник.

Десять прошедших лет отпечатались на лице его жены, погасив блеск глаз и уничтожив следы былого счастья, но она все еще была очень красива.

Она машинально помешивала кофе ложечкой, поглощенная созерцанием воображаемого горизонта.

Что задумали эти люди? Что хотят сделать с женщиной, которую он так любил? К чему вся эта психологическая пытка?

– Мерзавцы, вы не имеете права! Она тут ни Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин при чем! Она ничего не знала!

Его крики эхом отозвались в пустоте квартиры.

Через несколько минут сцена завершилась. И началась сызнова. Плеер был запрограммирован на повтор.


documentbaaotmf.html
documentbaapawn.html
documentbaapigv.html
documentbaapprd.html
documentbaapxbl.html
Документ Даниель. Возле паба останавливается черный лимузин